Досвід смерті та свобода в полоні

Журналіст і блогер Станіслав Асєєв пробув у полоні 31 місяць. Із них 28 місяців його утримували на території артцентру «Ізоляція» в Донецьку, в якому російські гібридні сили облаштували неофіційну в’язницю-катівню

 
Рукопис майбутньої книжки Станіслава Асєєва. Ці записи йому вдалося зробити ще у полоні російських гібридних сил в окупованому Донецьку, а винести їх допоміг танкіст ЗСУ

9 березня журналіст та блогер Станіслав Асєєв отримав Шевченківську премію за книгу "В ізоляції". З люб'язного дозволу Радіо Свобода Історична правда публікує мовою оригіналу одну з його колонок про перебування у полоні бойовиків

Право на смерть

Меньше всего я хотел бы, чтобы эти мысли были поняты как апология суицида. Суицид – нечто обратное тому, о чём я хотел бы сказать. И всё же в ситуации, когда отнято всё, и человек предоставлен небольшому пространству в несколько метров с временной перспективой в несколько лет – именно вопрос о готовности к смерти раскрывает подлинную сущность свободы.

Не смерть, но готовность уйти из жизни по собственной воле дарила покой и улыбку мне даже в подвале, когда я впервые серьёзно стал думать о подобных вещах. Мысль о том, что право на смерть не способны отнять даже здесь, где при вечернем обыске среди голых стен и вытянутых из ботинок шнурков забирают даже обрывки старого календаря на полу, – наделяла меня каким-то внутренним светом, словно я знал то, что не способны понять палачи.

Имитация расстрела

Говоря об опыте смерти, словно наступаешь на собственный хвост: это кажется оксюмороном. Смерть не может быть опытом, если подходить к вопросу с формальной, диагностической стороны. Кроме того, есть люди, которые в практическом отношении стояли в "Изоляции" значительно ближе к смерти, чем я. Одного из них, например, однажды вывели "на расстрел" и дали автоматную очередь над головой, толкнув к стене.

Я всегда говорю, что в таких случаях результат не имеет значения, так как в этот момент он полностью сливается с чувством. Иными словами, если человек уверен, что сейчас его расстреляют, то после нажатия на курок он умирает психологически – со всем набором эмоций, хотя ни одна пуля может и не коснуться его.

Негативная терапия

Кроме того, зачастую сотояние пленного "Изоляции" можно было охарактеризовать как ментальную смерть с атрофией всех чувств, присущих живому человеку в обычной, нормальной среде. Это состояние того психологического дна, когда личность не способна даже подумать о собственной смерти, так как доведена до элементарных рефлексов. И всё же под "опытом смерти" здесь идёт речь о мышлении, которое раскрывает себя через свободу последнего выбора: прекратить своё бытие.

Эта свобода никоим образом не связана с самим актом суицида, который в большинстве своём – выбор психологический, а не мыслительный, обусловленный депрессией и другими причинами. Так, к примеру, когда я собирался покончить с собой в подвале "конторы", это желание было объективировано в целую цепь рассуждений, последним звеном которой должна была стать свобода от чувства, что право на смерть не способны отнять даже здесь.

Однако сам акт суицида – если бы до него дошло – был бы лишь суммой всех тех страданий, которые я ощущал в тот момент, и с моей смертью принёс бы конец и этому чувству. В этом состоит парадокс: свобода – это прыжок в смерть, который всегда за шаг до неё. Она возможна, лишь когда человек остаётся в живых. Такова странная подвальная диалектика.

Но есть и терапевтическая сторона этих мыслей: принятие суицида как возможного исхода собственной жизни избавляет от навязчивости этой мысли. Когда заключённый через мысль о тотальной свободе возвращает себе чувство контроля над собственной жизнью – самоубийство как бы проходит через своего рода фильтр и больше не имеет той негативной нагрузки, которую вызывают мысли о нём в обычной среде. В этом состоит и ещё один парадокс: готовность к смерти в критических условиях "Изоляции" избавляла меня от её реальной необходимости и приносила душевный покой.

Характер рассуждений здесь примерно был следующим: да, я не могу повлиять ни на что, но могу прекратить сразу всё в любой момент времени, тем самым не зависящая от меня ситуация как бы возвращалась под мой полный контроль. Отчасти в этом кроется и самообман, так как подобная ситуация – если только она не освещена светом будущей вечной жизни – напоминает безвыходное положение шахматиста, который решил обойти губительные для него правила, смахнув фигуры с доски.

Возможно, официальная психиатрия и психотерапия со мной не согласятся и сочтут такого рода практику опасной и деструктивной. Но главная задача заключённого в подвале состоит в том, чтобы снять колоссальную психическую нагрузку, которая навалилась на него из-за пыток, мыслей о близких и неопределённости своей судьбы. Мысли о смерти в этом отношении абсолютно естественны и приходили ко всем, с кем я общался в подвальных стенах.

Поэтому важна программа их переработки именно в психологический опыт "умирания" – как того, что уже совершилось мыслительно, чтобы этого не произошло в реальной петле. Отношение к смерти как к процессу вам подконтрольному в этом смысле почти всегда давало мне позитивный эффект.

Высшая форма свободы

Должен сказать, что подобный ход мысли справедлив и для государства, если мы снова возвращаемся к метафизической, а не психологической стороне вопроса. Я говорю о государстве, которое сознательно готово на смерть в борьбе с более сильным соперником. Борьбе, в которой, на первый взгляд, у страны нет никаких шансов.

Со времён демократий Античности до настоящего времени – включая и нашу страну – высшая форма свободы была связана именно с феноменом смерти: всего государства или отдельных его частей. Фактически, заключённый подвала, лишённый шансов победить ситуацию, отличается от древних греков лишь коллективностью их общего опыта, готовых умереть здесь и сейчас. Это не обычная смерть, в таких случаях – это именно самоубийство, когда личный или коллективный опыт осознаёт, что ситуация – сильнее его. Вот почему страны, ведущие войны ради свободы, сами представляют её высшую форму, ставя на кон свою жизнь.

Право на смерть – без осуждения и диагноза – одна из знаковых ценностей, к которой наша мысль только делает шаг. Это право может пылиться годами на полках морали и так и не быть востребованным. Но после "Изоляции" для меня очевидно, что в нём заключена тотальность нашего выбора и высшая форма свободы, которая даже меня одаряла душевной улыбкой в подвальные дни. И когда меня спрашивают, в чём же состояло достоинство людей в той ситуации и что положительного я вынес из этих стен, я уверенно отвечаю – эту улыбку.





Юрій Юзич: Перша українська адвокатка - пластунка Віра

Нещодавно "Історична Правда" публікувала текст Івана Городинського про першу українську адвокатку. Ольгу Ельвіру Люстіґ-Ганицьку можна вважати першою українкою, яка професійно практикувала право на Галичині у 1930-х роках. Після публікації групі істориків та дослідників історії Пласту вдалося з'ясували, що Ольга Ганицька була пластункою. Відтак, дізналися звідки вона була родом, в якому середовищі зростала та як склалася її доля після Другої світової війни.

А. Королівський: Аркадій Животко: чужий в Росії, забутий в Україні

Про нього не знають ані харків’яни, ані мешканці Кам’янця -Подільського, Києва, Ужгорода, що в їх містах жив і працював патріот і журналіст Аркадій Животко. Росія захоплює нашу історію, наші землі. Чому б нам не дати гарну відповідь вшануванням хоча б меморіальною дошкою Людини з крайньої межі етнічно українських земель?

Тамара Гундорова: Українознавство, Архів і нація в часи війни

11 липня відбулася церемонія відкриття the Competence Network of Ukrainian Studies, Frankfurt (Oder) - KIU (Berlin) в університеті Віадріна. Публікуємо текстову версію виступу професорки Інституту літератури ім. Т.Шевченка та Прінстонського університету Тамари Гундорової про те, як нинішня війна з Росією руйнує не тільки життя багатьох українців, а й архіви, музеї та бібліотеки.

Петро Шуклінов: Це не спринт, це марафон

Згідно опитування Центру Разумкова значна частина українців підтримують початок переговорів з РФ (44%), але без виконання умов русскіх та Путіна (85%). Ми всі розуміємо, що рано чи пізно будуть перемовини. Можливо цього року, можливо через 10 років. Але прямо зараз перемовин не хоче Путін. Він продовжує вірити, що має шанс перемогти українців і вбити нас всіх. Як Гітлер в останні тижні перед смертю, він існує в межах своєї хворобливої уяви, де танкові колони наближаються до Берліну і перемагають НАТО.