Спецпроект

"Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: Судьба империи"

Автори писали не некролог "центральноєвропейської Атлантиди", але її біографію - не закінчену і сьогодні. "Великі імперії не вмирають... Вони лише засипають на час". Це означає, що імперія Габсбургів одного разу прокинеться?..

Андрей Шарый, Ярослав Шимов. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: Судьба империи. - М.: КоЛибри, 2011. - 448 с.

Двое авторов, русских европейцев - оба уже второе десятилетие живут в Праге - представляют русскому читателю огромный исчезнувший мир. Империя Габсбургов, каких-нибудь сто лет назад уверенная в своей незыблемости, вторая среди европейских государств по занимаемым территориям и третья - по численности населения, сегодня жива только в многочисленных оставленных ею следах. Да ещё - в государствах-наследниках, вызваных к жизни её крахом в 1918 году и не уверенных в окончательности обретённых ими форм, по большому счёту, и по сей день.

Облик и интонации книги определило то, что свои усилия в работе над ней объединили журналист (Андрей Шарый) и историк (Ярослав Шимов, - не чуждый, впрочем, и журналистской практики). Шарому и Шимову удалось почти невозможное: сочетание основательности и полноты с едва ли не разговорной лёгкостью изложения. Быть лёгким и не быть поверхностным очень трудно - у них получилось.

Рассказ об истории и разных сторонах жизни Дунайской монархии от рождения до гибели они сочетают с обзорной экскурсией по разным её областям. Под их пером возникает не столько энциклопедия довольно мало известной русскому читателю австро-венгерской жизни (хотя разнообразие вошедшего в книгу материала могло бы дать основания и для такого жанра), сколько путеводитель для путешественников во времени. Читатель пройдёт по улицам "знаковых" городов Империи - Вены, Будапешта и Праги, заглянет в её экзотические области - Триест и Сараево - и в её медвежьи углы, какими казались жителям центральных областей Австро-Венгрии её восточные окраины. Кроме того, рассказ сопровождается яркой галереей портретов разнообразнейших подданных монархии - от мебельщика до министра, от поэта до полководца, от Гаврило Принципа до Адольфа Гитлера. И вот ведь удивительно: это разнородье складывается в цельный облик с устойчивыми, узнаваемыми чертами.

Авторы достигают одной из, кажется, самых трудных вещей: цельности образа Империи без подгонки его к одному знаменателю, без насильственных обобщений и жёстких, категоричных оценок. В суждениях о своём предмете они сохраняют, насколько возможно, всю его живую, трудную - и будоражащую воображение - сложность.

Австро-Венгрия действительно была уникальным в своём роде (хотя изрядно конфликтным внутренне), не лишённым утопичности опытом жизни очень разных народов в рамках одного проекта. Она была попыткой чувственно и подробно воплотить, прожить на уровне повседневности - идею универсальности и общности. Попыткой, скорее всего, обречённой - и тем не менее настолько во многом удавшейся, что этот опыт (вкупе с его уязвимыми сторонами) значим и достоин осмысления и сегодня.

На неминуемый вопрос, могла ли Австро-Венгрия избежать своего трагического конца в 1918-м и прожить благополучный, устойчивый ХХ век, Шарый и Шимов склонны отвечать скорее отрицательно. Да, конечно, в её гибели участвовали и ошибки, и естественная человеческая слепота, и несчастные стечения обстоятельств. Но в целом Империю погубили, безусловно, не случай и не злонамеренные внешние силы: её разорвали глубокие, издавна зревшие внутренние процессы. Чем Габсбургская монархия точно не была, так это устойчивой конструкцией, какой искренне казалась сама себе ещё совсем незадолго до катастрофы.

С другой стороны, авторы признают и то, что крах австровенгерского мира принес позднейшей Европе куда больше бед, чем долгожданных, наперебой обещавшихся идеологами всех мастей мира и счастья. "Модели и способы организации политического пространства, пришедшие на смену дунайской монархии в первой половине минувшего века, оказались неспособны защитить бывших подданных Габсбургов от опасностей, равных которым Центрально-Европейский регион не знал со времён турецкого нашествия".

По собственным словам авторов, они писали не некролог "центральноевропейской Атлантиды", но её биографию - не оконченную и сегодня. Тем более, что они, похоже, склонны разделять представление, согласно которому "великие империи не умирают". "Они, - продолжают эту мысль авторы, - лишь засыпают на время". И что же - это значит, что империя Габсбургов однажды проснётся?

Нет, книга Шарого и Шимова совсем не даёт оснований так думать. Обломки Австро-Венгрии, ставшие самостоятельными государствами, хотя практически все они, - а некоторые, например, балканские страны или разрубленная Трианонским договором Венгрия, особенно, - мучительно искалечены, - сегодня не дают даже самым искренним монархистам никаких надежд на реставрацию объединяющей их всех монархии: слишком уж они разные. Даже в пределах того Европейского союза, который сегодня взял на себя роль общеевропейского объединителя.

Книга - скорее о том, что, погибнув, такие большие, очень многое собой определявшие единства не могут исчезнуть: они продолжают жить в новых формах. Поэтому таким естественным выглядит то, что в историю Империи Шарый и Шимов включили и долгое послесловие к ней: истории стран, возникших на её руинах, продолжающих её собой, до сих пор не свободных от имперской памяти, у которой ностальгия по Габсбургам - далеко не самая главная и не самая повсеместная форма.

Книга заканчивается главой о городке Брук-ан-лейта, который некогда располагался на границе-рубце между двумя частями империи: австрийской и венгерской, Цислейтанией и Транслейтанией, а теперь - просто "спокойный, во всём умеренный, чинный, сытый городок посередине Европы", каких много. И хотя это очень мирная, уютная глава, - даже здесь, в сонной тишине, мы, кажется, слышим глубокий, вызванный некогда крушением Империи и с тех пор не прекращающийся подземный гул. Вспоминаем слова, написанные последним, низложенным австро-венгерским императором-королём Карлом ещё в 1920 году: "Маленькие "победители" нетерпеливо ожидают возможности окончательно свести счёты с маленькими "проигравшими"; те же, в свою очередь, ждут, когда "победители" ослабеют настолько, чтобы отобрать у них хотя бы часть добычи." Что-то не получается думать, будто всё это в прошлом.

Ничего ведь ещё не кончилось. Империи не умирают.

Джерело: Радио "Свобода"

Операція «Вісла»: геноцид, воєнний злочин чи етнічна чистка

Чим була операція «Вісла»? Хто повинен відповідати за кривду, заподіяну українцям Закерзоння 1947 року? Чи варто Україні «симетрично» відповідати на політичні рішення чинної влади Польщі, проголошуючи геноцидом дії комуністичної польської влади проти мешканців українських етнічних територій, що відійшли до Республіки Польща після Другої світової війни? Спробуймо дати кваліфікацію подіям операції «Вісла», виходячи не з емоцій та політичної кон’юнктури, а з позиції норм міжнародного права.

Кривавий баланс. Скільки загинуло під час польсько-українського конфлікту?

Під час українсько-польської локальної війни на території Холмщини, Грубешівщини, Берестейщини, Полісся, Волині й Галичини з кінця 1942 до кінця 1944 рр. українці втратили 13–16 тисяч осіб убитими й до 20 тисяч біженцями, поляки 38–39 тисяч осіб убитими й 355 тисяч біженцями.

Роль Медведчука: Юрій Литвин і Василь Стус мали одного адвоката та загинули в одному таборі

Українського поета, журналіста, правозахисника Юрія Литвина знайшли з розтятим животом у камері колонії особливо суворого режиму ВС-389/36 у селі Кучино на Уралі. Це сталося 4 вересня 1984 року. Бездиханне тіло поета Василя Стуса знайдуть у карцері того самого дня роком пізніше

«Прийшов час збирати каміння…»: Про репатріацію нашої церковної старовини

Радянська влада вивезла з України безліч дорогоцінних артефактів, церковних цінностей. Напевно, немає жодного храму, який не був пограбований тодішньою владою. Коштовності частково продали за кордон. Та чимало збереглося у російських музеях. Це був відвертий грабунок. Від часу проголошення незалежності українська влада і українське суспільство мали б системно опікуватися поверненням нашої національної історико-культурної спадщини. Але чи ми, українці, – як суспільство і держава – готові до копіткої наполегливої праці з репатріації вкраденого спадку?